Поля, отмеченные звездочкой (*), обязательны к заполнению
Notice: Undefined property: Review::$form in /home/www/memory/modules/review/tpl/review.tpl on line 301

Владимиров Иван Владимирович

«Бои под Москвой»

11-ый кавалерийский корпус должен был прорвать фронт с Андриаполя Калининской области, а со стороны Угры наступал генерал Доватор. Была цель двумя корпусами отрезать московскую группировку немцев.

В январе-марте 1942 г. 11-й кавалерийский корпус полковника Соколова пытался перерезать шоссейную дорогу Смоленск-Вязьма, наступая с севера в районе деревень Изьялово, Якушкино, Сережань, Леонтьево. В его задачу входило соединиться с 1-м гвардейским кавалерийским корпусом под командованием генерала П.А. Белова, который наступал с юга.

Иван Владимирович Владимиров, уроженец деревни Ульяново Сережанского с/с Издешковского района, - непосредственный участник тех событий. Он рассказал:

"В 1941 году мне исполнилось 18 лет. Окончил 8 классов Голочёловской школы Издешковского района, и началась война. Мой год ещё не призывался в армию. Тогда в армию брали с 20 лет. В армию был забран только 21-й год.

Горело всё кругом. Страшно было смотреть. Леса горят, поля горят, города горят. В первые дни войны это было. Поля горели - все поля были засеяны – это сейчас они лесом заросли. Немец бомбил Смоленск, бомбил Вязьму, бомбил Издешково.

Расскажу такой случай. Колхозные лошади паслись километра два-три от деревни в лесу. Ничего, кроме леса там не было. Пошли мы, пацаны, лет по 17-18, за лошадьми. Нас трое пацанов было и лошадей пять-шесть. Налетают три истребителя Мессера на нас, и на бреющем полёте из пулемётов по нам – тра-та-та-та-та! В одну сторону прошли, потом разворачиваются и ещё раз по нам прошли. Мы, конечно, попрятались, кто куда. Лошадей одну или двух убили. А мы, слава Богу, уцелели, нас не побили. Я это к чему говорю: до чего они были злодеи и сволочи! Чем мы им угрожали?! Фронта здесь ещё не было. Фронт тогда был за Смоленском. Это было в первые дни войны.

Нас – и пацанов, и взрослых посылали на окопы. По Днепру копали окопы. Направляли нас в деревни Мосалово, Берёзки. Тогда были колхозы, в каждой деревне тогда был свой колхоз. Нас посылали от колхоза. Например, из нашего человек 10, из другого - 10. Народу было очень много на рытье окопов. Ров надо было выкопать двухметровой глубины. Налетали самолёты – бомбить. Много было там народу – и ребятишки, и взрослые, и военные, солдаты. Бегли мы, куда глаза глядели. И раненые были, и побили много. Это было в конце июля, уже к Смоленску подходил немец.
Потом немец взял Смоленск и вышел на Днепр. На Днепре его остановили. Сильные бои были под Ельней. Немец взял Ельню, но наши выбили его из Ельни. Командовал здесь тогда генерал Жуков.

Немец бомбил деревня, бомбил станции. Длилось это до октября месяца. Мужчин всех забрали, а меня бригадиром поставили. Я и на работу назначал, и колхозные книжки у меня были. Рожь, овёс тогда убрали в овины. Только одна картошка на полях оставалась. Перед приходом немцев весь урожай был в колхозных сараях.

В октябре месяце немец прорывает фронт со стороны Брянска и со стороны Духовщины, в Вязьме высаживает десант – и весь Западный фронт остаётся в кольце.

Наши войска мотались в кольце– даже трудно себе это представить. Часть смогли где-то вырваться, прорвали кольцо. Большинство попали в плен.
Немцы к нам пришли 11 октября. Снега не было, но было холодновато, заморозки были.

11 октября мы были в окопах, потому что бомбили каждый день. Окопы были у нас в полукилометре от деревни. Мы туда и ночевать ходили. Идём утром домой из окопа, гляжу – немцы в зелёных шинелях с краю деревни. Без боя деревню заняли - мы шли домой, а они оккупировали деревню.
Пришли домой, посидели дома. Я был любопытный. Дай, думаю, посмотрю, что делается, по деревне пойду. Вышел я, в конец деревни прошёл. Вижу: человек пятьдесят наших солдат построено в два ряда в шеренгу. В нашей деревне оказались солдаты, которые попали в окружении. Откуда они взялись, эти солдаты – я не знаю. Где-то скрывались, прятались, наверное, потом сами пришли сдаваться, я так думаю. Тут же два-три немца с автоматами. Ко мне немец присмотрелся, взял за рукав и тоже поставил к солдатам в строй. Я постоял минут пять-десять. Подходит офицер ихный. На меня показал, что-то по-своему им пролопотал, дескать, зачем тут этот киндер? Отвечают ему, что деревенский, гражданский пацан. Немец меня вытащил из строя, под зад коленом дал, иди, мол, домой. Я домой и убежал.

Лагерь наших военнопленных был в Якушкине. Держали их там за проволокой. И в других деревнях были лагеря. Знаю, что в Холм-Жирковском районе был лагерь военнопленных. Я не буду скрывать, многие сами добровольно шли в плен. Очень много было людей недовольных колхозами и советской властью. Я рассказываю, что было. Нас в школе воспитывали патриотами. И патриотизм в нас был, любовь к Родине была. Но те, кто были более пожилого возраста, кому было за тридцать лет, особенно были недовольны колхозами.

Был такой случай: я стоял у своего дома и окапывал заговалинок. Было это в октябре 1941 года, как раз, когда немцы пришли. Едут два немца верхом на лошадях. У немцев такие здоровые лошади были! У нас вообще таких лошадей не было. Едут прямо ко мне. Я прижался к стенке дома. Один направляет лошадь на меня, чтобы подобрать меня под лошадь. Лошадь уже ногами ко мне подошла, но встала на дыбы, не полезла на человека. Немцы загоготали: «Га-га-га!». И поехали дальше по деревне. Я думаю: «Дурак ты! Лошадь, и та умней тебя оказалась». Как сейчас помню, что подумал, что, может ещё придётся с вами концы свесть. Всю войну я это помнил. Самые они последние сволочи. Много пеняют на Гитлера. Но не Гитлер же ехал на меня на лошади, а солдат!!! Что я ему сделал, пацан?

В каждом доме было по пятнадцать, по двадцать человек немцев. Прямо на полу стелят, спят. Утром встают, идут на Москву. Эти уходят, назавтра другие приходят. Это длилось около месяца, весь октябрь. Так было в каждой деревне. Когда немец к Москве подошёл, у нас тихо стало.
Через месяц в деревне никого не стало – ни наших солдат, ни немцев. Полиции тогда ещё не было. Два-три старика, которые в деревне остались, говорят мне: «Вань, урожай-то собран, лежит… как бы нам хлеб смолотить». Организовали мы хлеб молотить. День рожь молотим, а вечером тут же раздаём людям, чтобы не пропала.

Старостой у нас был дядя Петя (Андреев Пётр Андреевич). Староста – вроде хозяин деревни. Он был очень хороший староста, добрый к населению. С партизанами знался. Люди сами выбирали старосту. Сначала хотели выбрать председателя сельского совета – дядю Митю. Но тот упросил людей, чтобы не выбирали его. Понимал, что наши его расстреляют. И так же было в каждой деревне – выбирали старост.

Стали ходить к нам партизаны. Староста наш ходил ночью по деревне, и жена его ходила, собирали хлеб. Партизаны придут – он им хлеб отдавал. Не везде были такие старосты. В других деревнях были старосты очень «служивые» немцам. И старшину выбрали. Старшина был главным над старостами нескольких деревень. Наш старшина был в деревне Митино (сейчас этой деревни нет).

Так длилось приблизительно до 26 января. Мы даже стали на вечеринки ходить. Молодёжь есть молодёжь… Соберёмся и в соседнюю деревню пойдём. Немцев нету, тишина. Бои там где-то под Москвой… фронт там остановился.

И вот в один вечер мы были на вечеринке в деревне Никулино – это километров пять от Изьялова. И вдруг кто-то прибегает и говорит: «В Старом Селе красные! Наши!». До Старого Села от нас километров 15. Мы, трое пацанов, собрались и решили бежать на встречу к солдатам нашим. Прямо с вечеринки. И не доходя, может быть, километра три-четыре Старого Села, мы встретили наших солдат. Они нас спросили, откуда мы, и где немцы? Немцы были в Изьялове. Они в основном передвигались по трассе. Заезжали ночевать в основном в крайние деревни – Изьялово, Желудково. Переночуют и дальше к Москве едут. В эту ночь в Изьялово была полная деревня немцев. Мы рассказали нашим, что в Изьялово немцы, а в Осташково – нет. Они нас сажают на мотоциклы и говорят: «Поедемте с нами». Два километра мы не доехали до Изьялова. Нас высадили и сказали: «Идите домой, вам тут делать нечего».

Они такое в Изьялове устроили! Их всего человек пять было. Немцев всех разогнали! Немцы бежали кто куда - их врасплох застали, они спали все. Никакой охраны не было. Перебили немцев, разогнали и вернулись обратно к Старому Селу.

Староста деревни Изьялово наутро объяснялся, что, мол, партизаны приходили. Собрал лошадей, что поразбеглись и отправил их в Якушкино на трассу.

На завтра опять заявляются наши: 11-ый кавалерийский корпус, 24-я кавалерийская дивизия освобождают и перерезают трассу – в Якушкине, под Высоцким. Трассу держали около месяца. По моим данным была мысль такая у командования: 11-ый кавалерийский корпус должен был прорвать фронт с Андриаполя Калининской области, а со стороны Угры наступал генерал Доватор. Была цель двумя корпусами отрезать московскую группировку немцев.

Наша разведка от Доватора приходила. Но соединиться они не смогли. Конечно, немцы подтянули силы, и танки подтянули. Высоцкое, Алфёрово, и все деревни за трассой были немецкие. Деревни Якушкино, Желудково, Леонтьево, Изьялово, Хожаево были наши. Бои за трассу длились до апреля месяца. Немец отбил вглубь от трассы на два километра – до Изьялова. Трассу оставил за собой. Особо у него тоже силёнок не было.

Когда пришёл в 42-м году сюда 11-й кавалерийский корпус, то сразу стали проверять всех старост, спрашивать у жителей. Если население отзывалось плохо, то забирали и расстреливали. Знаю, что расстреляли старост Изьялова, Митина. Дядю Петю, нашего старосту, не тронули – он был с партизанами связан.

Большинство ребят в 11-ом кавалерийском корпусе были сибиряки. Стояли они в каждом доме в Ульяново по 10-15 человек. Передовая проходила рядом.

Изьялово немец отбил, а Ульяново было наше. Бои были рядом, бомбили, артиллерия била по деревне. Нас эвакуировали. Мать с отцом остались дома, а нас, детей и подростков, эвакуировали за Старое Село, в Лаврово. Я там неделю побыл и думаю: «Чего я здесь сидеть буду?». И решил я проситься в армию.

Пришёл в штаб – деревня Искорино. Сказал: «Возьмите меня в армию». «Сколько тебе лет?» - спрашивают. «23-го года рождения», - отвечаю. А они говорят, что я очень маленький. Я уходил в армию - штык винтовки был как раз мне по росту. Из армии пришёл – обогнал штык. Я не один такой был. Очень много ребят моего возраста шли, просились в армию. «Ну, если ты так хочешь, то иди в Осташково в медпункт на военную комиссию. Если пройдёшь, то возьмём тебя в армию», - говорят. Дали мне бумажку. Я беру эту бумажку и иду, куда направили.

Прихожу, а там сидят две или три женщины. Спрашивают меня: «Что ты пришёл?». Я даю им бумажку. Говорят они мне: «Ну, раздевайся!». «Как раздеваться?» - спрашиваю. «Наголо!» - отвечают. Я перепугался. Они успокоили: «Да не бойся ты!». Разделся. Посмотрели они на меня и признали годным к армии. Прямо в этой деревне меня оставили и зачислили связным к командиру эскадрона старшему лейтенанту Вороткову.

Так я остался в армии служить. Я хочу сказать, что, когда я пришёл, уже двое таких пацанов из Сычёвского района там были. Мы были во всём своём, обмундирования нам не выдавали, документов у нас никаких не было. Но мы вместе с солдатами с февраля 1942 года участвовали в боях. Мы воевали за деревни Изьялово, Енино, Леонтьево и другие.

Я пошёл в армию со своей винтовкой. Когда нас оккупировали, оружия было брошено нашими – полно! Любое, какое хочешь. Мы пошли в лес и нашли там полный блиндаж любых винтовок. Я принёс себе две винтовки, спрятал их под дом. Одну обрезал на обрез, а вторую оставил. Когда пришёл в армию, спросил у командира: «А винтовку мне дадите?». Но оружия не хватало. Тогда я спросил разрешения взять свою винтовку из дома. Мне разрешили. Я из Осташково сбегал домой – два километра всего было. Так со своей винтовкой здесь я и воевал.

Нас, пацанов, сначала брали в разведку. Два-три солдата настоящих – и мы, два пацана. Нам говорят: «Бегите через лес, под Желудково». Мы ходили, выполняли задание.

25 марта мы наступали на деревню Леонтьево. Днём мы вышли на исходные позиции на опушку леса. В Леонтьево был немец, а мы – на опушке леса. Весь лес занимали наши. Вывели нас на исходный рубеж и день мы лежали в снегу. Было 25 марта, а снег был очень глубокий. Вечером стемнело, мы начали наступать не деревню. Я был не единственный, сотни были таких пацанов, как я: во всём своём одетые, среди настоящих солдат. Деревню мы взяли. Правда, очень много наших полегло.

Деревню мы взяли, а немец ночью стал наступать на нас. Вообще-то немец редко ночью воевал. Это было примерно часа в два ночи. Из Желудково и из Сережани, где церковь сейчас разбитая стоит – с двух сторон он на нас наступал. Бой длился часа два. Бой шёл страшный. Были у нас и раненые, и убитые.

В каждом доме в Леонтьево были двухъярусные нары – немцы построили. По деревне были вырыты траншеи в рост человека. Я не доставал до верха траншеи, чтобы стрелять. Хаты в деревне были соломенные. Немец запалил три хаты. Чем запалил, не знаю, я тогда не разбирался. Видел, что летит какой-то огненный шар, и хата загорается. Как хаты загорелись, смотрю, немцы ползут на деревню. Уже были они от нас в трехстах- четырёхстах метрах.

Я из траншеи вылез под дерево. Ребята наши рядом со мной были в траншее. Один, помню, был Перцев, новодугинский – такой же пацан, как и я. Другого фамилию не помню. Нас трое было связных у политрука и у командира эскадрона. Может быть, с полчаса я пробыл под деревом. Выстрелил я из винтовки, мне что-то в руку - «брык». В бою боли не замечаешь. Глядь, а у меня пальцы левой руки отбиты. Разрывная пуля, наверное, попала. Ребята мне кричат: «Говорили мы тебе, не лазай туда!». Они меня перевязали. Бинты у нас с собой были. Перевязали меня, я пошёл в конец деревни. Думаю, что уходить надо, раз уж раненый. И наткнулся я на своего политрука. А вокруг бой идёт страшный. Тот меня спрашивает: «Что с тобой?». «Ранило меня», - говорю. «Что мне делать дальше?» - спрашиваю. «Ну, побудь здесь пока», - отвечает. Я местность хорошо знал, поэтому попросил разрешения пойти в лес. Он разрешил. Я был со своей винтовкой. «А винтовку мне куда?» - спросил я у политрука. «Оставь здесь», - говорит. Я бросил ему винтовку, пошёл в лес через небольшое поле. Решил я идти домой, в свою деревню.

Пришёл я домой, дверь открываю – там сестра и отец в чулане сидят. В нашем доме как раз в это время расположилась санчасть. Они мне говорят: «Проходи». Я им объясняю, что это мой дом, я пришёл к себе домой. Мне размотали руку, перевязали. Дали часа три поспать, разбудили и отправили с двумя настоящими солдатами (один был из рязанской области, а второй сибиряк) в Митино за направлением на выход в тыл. В Митино нам дали направление в Андриаполь. Это километров 150-200, чтобы мы вышли к своим. Раненых, которые не могли идти, от деревни до деревни везли на повозках. Кто мог идти, как мы, шли сами.

Недели полторы мы шли пешком до города Андриаполя Калининской области. Там был настоящий медпункт. Городишко этот – районный центр Андриаполь, немец ночью всё время бомбил и обстреливал.

Там нас опять подкрутили, подмотали, перевязали. Легли мы спать. Вдруг ночью меня будят солдаты, с которыми я пришёл, и спрашивают: «Пойдёшь с нами?». Они мне объяснили, что в Андриаполе стоит эшелон, в него грузят раненых. Раненых же на фронт не повезут, только в тыл. Документы у нас были в порядке, на руках, в карманах спрятаны. Кто таков, какого года рождения, где ранен – всё написано было. Идти я мог, куда хочешь. Солдаты предложили мне залезть в этот эшелон и уехать оттуда.

Вот мы трое к одному вагону подошли, ко второму… Один открываем, а в нём, наверное, скот привезли – навоз в нём был. Мы залезли в этот вагон. Ночь была, мы тут же и заснули. Вдруг поезд пошёл. Шёл он ночь, наутро где-то остановился. Видать, какая-то комиссия шла, мы услышали. Спрашивают: «А тут что?». Кто-то объяснил, что вагон пустой из-под скота. Всё равно приказали открыть. Открывают – а мы там сидим. «Вы тут откуда?» - спрашивают. Мы объясняем, что мы из-под Вязьмы, с фронта, раненые. «Документы есть?» - «Есть». Нас перевели в настоящий вагон. Только разделили нас. Подсадили меня в вагон к другим раненым, а были там в основном пожилые солдаты. Они обрадовались: «Ой, смоленский вяземский партизан пожаловал!». Кто сухарь мне даёт, кто что... И привезли нас в Москву. Обработали мне рану и отправили в Рязанскую область в город Спас-Клепики. Там был настоящий госпиталь. Ранило меня 25 марта, месяца три я провёл в госпитале. Подзажили раны – и обратно на фронт.
Ещё в госпитале я был во всём своём, и из госпиталя во всём своём выходил. В Москве, в Мытищах есть местечко Костино – там был пересылочный батальон. Нас там собрали, сформировали, и дали мне военную форму. И – обратно не Западный фронт. Под Гагарин (тогда был Гжатск). Потом перебрасывали под Сычёвку на Калининский фронт. На Западном фронте я был в 19-й стрелковой дивизии.

Когда привезли на Западный фронт, построили нас и человек 10-15 вызвали из строя. И меня в том числе. Нас отправили в школу младших командиров. Прямо при фронте была школа – два-три километра от передовой. Два месяца – и присваивают тебе звание. Мне присвоили сержанта. Отправили обратно на передовую. Но был я уже командиром миномётчиков – миномётного расчёта. На Западном и на Калиниском фронтах я уже воевал с расчётом.

Потом нашу дивизию разбили в пух и прах. Нас отвезли в Тульскую область, переформировали, пополнили и отправили на юго-западный фронт, под Харьков.

Взяли мы Харьков. До Полтавы наша дивизия километров 15 не дошла. Немец подготовился и обратно нас погнал. Обратно сдали Харьков. Попал я в кольцо, в окружение, был снова ранен.

Под Харьковом есть река – Северный Донец. Лёд ещё был тогда на реке у края. Не добежал я до укрытия, снаряд разорвался, и осколок попал мне прямо в пах. Ребята таскали меня. Мы были в валенках, в тяжёлом обмундировании. Я им говорю: «Бросьте вы меня». Это было 19 марта. Они оставили меня в блиндаже, я потерял сознание.

Очнулся я в деревенском доме. Я потерял много крови, потерял сознание. Оказалось, что женщины из деревни пошли на другой день после боя собирать, что на поле боя осталось. Зашли они в блиндаж, и нашли меня. Перевернули - оказался я живой.

Женщины притащили меня в дом, и я пришёл в сознание. Два месяца хозяйка дома меня выхаживала. Село Александровка, в котором я очутился, тем временем оказалось на оккупированной территории. Наши отступили, Харьков сдали, немцы снова заняли эту территорию. Когда встал на ноги, я собрался уходить, чтобы перейти линию фронта.

Я уже был настоящий солдат. Был награждён медалью «За отвагу». У меня было и удостоверение, и комсомольский билет. Женщина, что меня выходила, все мои документы и награду зашила в одежду по разным местам.

Ту линию фронта, которую я переходил, называется теперь Курская дуга. С марта месяца до августа я бродил по Харьковской, по Полтавской земле. Попытались мы перейти фронт – трое нас таких нашлось. Двоих убило, я один ушёл оттуда. Ну, разве перейдёшь линию обороны?!

Болтался я туда-сюда, ночевал в стогах, в оврагах. Кусок хлеба выпросишь, покушаешь... Только в августе месяце я перешёл линию фронта. Есть такой населенный пункт в Сумской области, на границе с Полтавской– Великая Писаревка. Переходил так: ночь ночевал в стогу, наутро пришёл в деревушку просить кусочек хлебушка. А мне женщина-украинка и говорит, что только что передо мной тут красные были. Я не поверил: «Как так?!». А она объясняет, что в Великой Писаревке уже красные. Я обрадовался, и хлеб мне не нужен стал, только бы мне показали, как пройти туда побыстрее. Она объяснила, что, если шляхом, то далеко, а, если напрямую лесом, то всего два-три километра. Показала она мне короткую тропинку, и пошёл я напрямую.

Подхожу к деревне: «Стой! Кто идёт?» - наши солдаты спрашивают. «Свои», - отвечаю. «Какой ты свой?» - опять спрашивают. Говорю им, чтобы вели меня в штаб. Отвели меня в штаб, а там ещё человек десять таких, как я, собрали для дознания. Документы у меня были зашиты в одежде. Я разделся, распорол свой пиджак, расшил все свои документы, награду «За отвагу» - мне даже помогли. Полковник сказал мне: «Ты – молодец! Сколько тебе лет?». Мне должно было исполниться 20. И меня прямо в часть зачислили. Большинство, кто попадал в такую ситуацию, отправлялись в штрафную роту. Меня же сразу зачислили в часть.

Я прошёл со 2-ым Украинским фронтом, потом 1-ым Украинским всю Украину, Молдавию, Румынию, Венгрию, Чехословакию. От озера Балатон – это Австрия (немцев там окружили наши дивизии), меня вызвали в штаб.

Вызвали и предлагают ехать в школу офицеров. Мне и до этого предлагали стать офицером, но я всегда отказывался. А война-то уже к концу! Это было приблизительно в феврале 1945 г. «Не отказывайся! Езжай», - сказали мне. Я согласился. Есть город Колужвар в Северной Трансильвании. Нас привезли в Колужвар.

Два месяца мы проучились, нам хотели присвоить звание лейтенантов, как закончилась война. Помню, что были мы в столовой, и нам даже по 100 грамм налили за победу.

Наши курсы погрузили в эшелон и – в Мичуринск. Там было настоящее офицерское училище. Там была комиссия – и мандатная, и образовательная, и желание твоё учитывалось. Около тысячи человек нас там было. Но половина отказались учиться. В том числе и я отказался учиться. Полковник меня спрашивал: «Ты почему отказываешься?». Я сказал: «Извините, я до того наползался, что больше не хочу!».

Тогда нас немножко помотали и отправили в оккупационные войска в Германию. Ещё на два года. Наш любимый Иосиф Виссарионович сказал, что нашему году война не засчитывается. Мы должны были отслужить настоящую службу. Так что я ещё два года служил в Германии.

Когда нас привезли в Германию в оккупационные войска, отобрали среди нас, видать, самых опытных. Присвоили мне звание старшины и дали мне 21-й штрафной батальон. Два года я был старшиной в штрафном батальоне.

И только в 1947 году я вернулся домой, в свою родную смоленскую деревню Ульяново демобилизованным солдатом".

(записано 01 августа 2011 г.)