Поля, отмеченные звездочкой (*), обязательны к заполнению
Notice: Undefined property: Review::$form in /home/www/memory/modules/review/tpl/review.tpl on line 301

Кириенко-Гудкевич Ираида Ивановна

«Дома нас считали врагами народа»

Я родилась 8 июля 1938 года в Севастополе в семье военно-морского летчика - Ивана Яковлевича Кириенко. Он служил в командном составе 40-й эскадрильи Качинского полка, который базировался в бухте Матюшенко. В 1944 году мою маму и меня с сестрой угнали на работу в Германию.

Мой отец мой женился на 16-ти летней Фросичке. Он был старше ее на 11 лет и увез ее из Днепропетровска в Севастополь. Мама, Кириенко Ефросинья Ильинична, была тоже из многодетной семьи, кроме нее еще были две сестры и два брата. В полтора года она осталась круглой сиротой, потеряв родителей. Детей разобрали родственники. Затем Фросичку забрал брат отца, он был красным партизаном, воевал еще в Первую Мировую, был героем той войны.

Спустя полгода после свадьбы папа признался, что у него есть дочь - 5-ти летняя Анюта в Брянске. Мама очень любила отца, поэтому, узнав, что у него есть дочь, почти не расстроилась и категорично заявила, что, так как у девочки должна быть семья. Аню забрали от тетки моего папы, которая жила в Брянске, и перевезли к нам. Так к 18 годам Фросичка стала матерью двух девочек - Анны и родившейся Ираиды.

У отца было два брата - Федор Яковлевич и Василий Яковлевич Кириенко. Кириенко Федор Яковлевич был кремлевским работником, а Василий Яковлевич - летчиком, как и отец он воевал и получил орден Великой Отечественной Войны. Оба были тяжело ранены, но остались живы и, еще сестра Анна, которая была самая старшая в семье и совсем неграмотная.

Счастье в семье Кириенко длилось до 1941 года.

Война в Севастополе началась в 3 часа 15 минут, когда фашистские «асы» пытались поставить мины-заграждения, бросая их на город, со своих самолетов. Они думали закрыть эскадру в бухте и не дать кораблям выйти в море. Но глубоко ошиблись. В городе и в гарнизоне проходили учения, и фашистские самолеты были встречены прожекторами и артогнем.

Когда немецкие войска подошли к Симферополю (папину эскадрилью в начале войны перебросили под Симферополь в Сарабуз), папа прислал за мамой машину с двумя краснофлотцами, для встречи. Мама попала в самое пекло: передовая, линия фронта, все охвачено пламенем, подходят немцы. Она так испугалась, что она здесь, а дети остались в Севастополе, одни. Она плакала и теряла сознание. Командир кричал на отца: «Что за детский сад, Кириенко! Отправите жену, и я вас посажу под арест!». Так мама последний раз видела отца.

Ее отправили обратно в Севастополь с двумя краснофлотцами, дали продукты. Фронт раскололся на два лагеря и 254 дня Севастополь истекал кровью, превращенный в руины и пепел.

В моей детской памяти остались парашюты-мины в фейерверках разрывов, горящий на глазах собственный дом, крещение румынским попом детей с Корабельной стороны. Почему они нас крестили и обязательно крестным отцом должен был быть румынский солдат - не знаю. Еще помню виселицы и болтающихся на веревках людей с дощечками - «Партизан» (как назидание они висели почти месяц).

Немецкие войска устроили перепись, целую неделю держали людей на площади возле Пожарной части, без еды и воды...

Помню, мама попала в облаву на базаре, ее арестовали, посадили в тюрьму, за саботаж - то есть за то, что она не работала на Германию - и присвоение чужих детей, несмотря на то, что я была родным ребенком. Заставили в тюрьме мыть и чистить туалеты, она мыла и плакала. Подошел австриец, переводчик, спросил: «Что? С немецким солдатом спала?» Она отрицательно покачала головой, объяснила - облава, а у нее двое детей, он посоветовал, - пусть соседи напишут заявление старосте и сами подпишутся. Два месяца мама провела в тюрьме, в оккупации.

Мытарства ее не закончились, выйдя из тюрьмы, она заболела брюшным тифом. Забрали в первую горбольницу, а нас с Анной сдали в приют, он был в центре города, недалеко от Главпочтамта. Помню, мы лазали на свалке, рядом была немецкая часть, комендатура, собирали очистки картошки и сушили их на буржуйке в детском доме. Ходили завшивевшие, пухлые, с чесоткой на руках. Пошли проведать маму с сестрой Анютой, нас в больницу не пустили, а во второй раз сказали - мама ваша умерла и вам здесь делать нечего. Но, Бог милостив и мама осталась жить, а умерла моя крестная тетя Поля.

В оборону Севастополя мама помогала рыть траншеи и окопы, как и все помогала в госпитале раненым, стирала перевязочный материал, дежурила ночью на крышах. Мы – дети - тоже помогали гасить зажигалки, а так как я все время была с сестрой, то и я старалась помочь, от сестры ни на шаг не отходя, ведь она была старше меня почти на 7 лет.

Приближался 1944 год, 18 апреля русские войска взяли Балаклаву, мы все ждали, что вот-вот придут наши войска, надеялись, что мы их дождемся в Севастополе. Но фашистский режим коварен во всех своих проявлениях. 1 мая 1944-го года нас весь наш район Корабельной стороны от железнодорожного полотна до Малахова кургана оцепили конвоиры, дали 20 минут на сборы и погнали в завод Орджоникидзе, там построили, посортировали, пересчитали и загнали в трюмы военных кораблей румынской эскадры. Вышли в море. Шторм 9 баллов, корабли вернулись, отпустили матерей сбегать за документами и едой.

Мама побежала, хотя она очень боялась, что детей увезут без нее. Видела, как румыны тащили подушки и перины, вероятно для защиты от пуль. В памяти остались слова - «Мамка, курка, яйко есть?» - по-моему, их интересовало в войне только это. Фашистские корабли 2-го мая вышли в море, нас обстреливали русские самолеты. Из города уходила военная эскадра с оружием и техникой, а нас увозили как рабов и щит прикрытия. Женщин выгоняли на палубу и заставляли держать детей перед пикирующими самолетами под дулами автоматов врага. Когда самолеты приближались, то мама падала и прикрывала своим телом меня и Анюту.

Из двадцати двух кораблей до города Констанца (Румыния) дошли восемь, остальные пошли вместе с людьми и войсками. Потом эшелоны-телятники везли нас в Германию. В Германии мы прошли через четыре лагеря - Гамбург, Нойн Марка, филиал «Дахау», лагерь-завод «Messerschmitt». Я и сестра были с мамой до конца войны в одном бараке. Мама работала на фрезерном станке в цехе фирмы «Лес». Начальника цеха звали Шмидт. Однажды она сделала брак детали, мастер бил ее резиновой палкой, она потеряла сознание и упала головой в станок. Ее забрали в гестапо концентрационного лагеря в городе Регенсбурге. Когда она пришла в себя, стали больную водить на допрос. От расстрела спас начальник фирмы «Лес» - сам Шмидт. Не знаю, возможно он чувствовал, что скоро придут американцы или же просто взыграли человеческие чувства – его жена была из русских немцев.

27 апреля 1945 город Регенсбург капитулировал. Немецкие войска сдались американским войскам, передав оружие. Мы еще два месяца были в лагере под американским флагом, приезжало русское командование, мы просили скорей нас отправить домой, затем нас погрузили на большие крытые машины и до Чехословакии, до фильтрационного лагеря в городе Будейовицы нас сопровождали американцы.

В фильтрационном лагере мы тоже пробыли два-три месяца, сестра пошла в школу, я пошла с ней. Вела с себя в школе хорошо и меня оставили учиться вместе с сестрой.

К концу 1945 года мы вернулись сначала в Симферополь, затем в Севастополь. Я конечно, испытала тяготы войны, но самое большое унижение и непонимание испытала моя мама. Когда она пыталась разыскать отца в Сарабузе, то на нее кричал военный, мол, вы враг и ваш муж тоже. Образование она продолжать не могла, хотя перед войной поступила в Судостроительный техникум и училась на 3-м курсе, плавать ее не взяли без объяснений.

Я же получила три высших образования, два диплома с отличием. Восторжествовала справедливость. 35 лет я была ведущим инженером ЦКБ «Черноморец». Сейчас я председатель член севастопольского городского Совета ветеранов, журналист России, член Конгресса литераторов. Но до сих пор волнуюсь за будущее наших детей и внуков, сказываются воспоминания о проклятой осаде, оккупации, лагере, катакомбах, подвалах, о том, как была ранена осколком во время падения с ржавой крыши разрушенного дома. Но я боевой духом человек. Мне болеть нельзя!