Поля, отмеченные звездочкой (*), обязательны к заполнению
Notice: Undefined property: Review::$form in /home/www/memory/modules/review/tpl/review.tpl on line 301

Тимохина (Деева) Антонина Александровна

«Мама спасла двадцать военнопленных»

Родилась я в Севастополе на Максимовой даче 15 сентября 1935 г. Отец ухаживал за максимовскими розариями и виноградниками, мама помогала ему подрезкой последних, работала в столовой санатория кораблестроителей общесоюзного значения, построенного в жилой зоне усадьбы в 1935-1937 гг.

Бабушка Н.Д. Тимохина - большевичка с дореволюционным стажем. Она несколько лет (1929-1932) руководила коммуной «Безбожник». В нее входили и ее дети (всего около 150 коммунаров). После роспуска коммуны уехала в Харьков, где пережила оккупацию.

В 1940 г. мы переехали в маленький домик на ул. Херсонской, 3 (ул. Ковпака). Семья дружная, мы полны радужных планов и надежд на будущее… Но пришел 1941 год Все чаще в информационных сводках звучали тревожные нотки. Дорого стоила победа над финнами. В Европе шла большая война. Все ближе к границам нашей страны приближался безжалостный, самоуверенный, презирающий нас враг. Чаще проводились учения на флоте, воздушные тревоги стали обыденным явлением. Когда Севастополь погружался в темноту светомаскировки, мы, дети, воспринимали это как игру. Нас не трогали тревожные лица взрослых, а как нравился мне голос из черной тарелки: «Внимание, внимание! Учебная воздушная тревога!...»

22 июня 1941 года глубоко ночью объявлена гарнизонная тревога. На нашей улице жило много семей моряков. Я проснулась от сильных ударов калитки, захлебывающегося лая собак. Уже не заснуть. Прильнула к окошку, наблюдая, как торопливо мужчины в форме уходили в темноту. Кто мог думать, что никто из них не вернется на нашу уютную севастопольскую улочку. Да и сами они того не ведали…

Вроде привыкли к «учениям», но тогда не могли заснуть. Необъяснимое предчувствие тревожило. Вдруг небо озарилось ярким светом прожекторов. Их лучи метались из стороны в сторону, как щупальца спрута, ищущие жертву. Воздух заполнили гул самолетов и взрывы, стрельба зениток и пулеметов. Трассеры превратили небо над Севастополем в ёлочные живые гирлянды. Но мы, дети военного города, уже знали насколько трагично их касание.

Утром жители нашей улицы узнали, что немецкие самолеты сбросили морские мины. Некоторые из них упали в районе Приморского бульвара, одна попала на Подгорную улицу. А в 12 часов дня слушали выступление наркома иностранных дел СССР В.Молотова. Он говорил о вероломном нападении на нашу страну и закончил словами: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».

Жизнь Севастополя и нашей семьи разделилась на до и после 22 июня 1941 г. Как многие гражданские, мой отец ушел на фронт, несмотря на то, что был не годен к строевой службе. Во время обучения в Качинской летной школе он повредил позвоночник при прыжке с парашютом, поэтому главным его занятием стала переноска раненых, их транспортировка.

А мы продолжали жить, привыкая к новым условиям. Часто собирались на улицы в кучки, читая вслух сводки с фронтов большой войны.

Когда немцы прорвались в Крым, налеты немецкой авиации на Севастополь участились. Порой они проходили над домами частного сектора на малой высоте. Мы с братьями пытались считать самолеты, но на втором-третьем десятке, как правило, сбивались. Смертельная карусель коршунов с крестами на бортах теснилась в воздухе, неся гибель и страшные мучения людям на земле. Пройдут многие годы, но меня и во сне будут преследовать вой бомб, рёв двигателей самолетов, крики людей, жуткий голос сирен и взрывы, взрывы, взрывы…Просыпалась в холодном поту и, сидя на кровати, озиралась вокруг слепыми глазами, не понимая, что уже нет войны, нет смерти. Детская память цепкая. На всю жизнь она беспощадно архивирует жизненные страницы даже далекого прошлого.

В небольшом дворике дома, мы, как и соседи, вырыли окоп. Во время очередного налета прятались в него. Но когда сильно бомбили непосредственно наш район, то, держась за юбку мамы, убегали в центр города. Начинали его забрасывать бомбами – бежали домой. От нас было видно здание панорамы, и я видела, как оно горело.

Во дворике соседнего дома стояло зенитное орудие. Во время очередного налета немецкий самолет спикировал на него и точно сбросил бомбу. Расчет полностью погиб (ребят похоронили рядом с позицией), а взрывной волной разрушило наше скромное обиталище. Так мы остались без крыши над головой. К счастью, нашей семьи не было дома, мы находились в центре Севастополя. Мы - это мама и два братика, не считая меня. Анатолию было девять, Олегу четыре, а мне шесть лет.

Вернулись на свое пепелище, и мама стала искать новое жилье. Получили его в аренду от хозяев по адресу Бахчисарайская, 17. Дом находился недалеко от Гидроотдела ЧФ. Этот период нашей жизни отчасти связан со знаменитой 35-й береговой батареей. С нее полуторка привозила нам с соседями белье и бинты на стирку. Делали все вручную: стирали, кипятили, выглаживали тяжелыми утюгами на углях. Я скручивала стиранные бинты в клубок. Снова приезжала полуторка с батареи, и, собрав чистое белье, перевязочный материал, увозила их.

Конец 1941 года прошел под бомбами, артобстрелами, с тревожным ожиданием писем от близких и сообщений Информбюро. Между делами собирали бутылки и сдавали их в школу для «коктейлей Молотова». Почти в каждом дворе стояли бочки с песком, и жители собирали «зажигалки», тушили их… После некоторого затишья начала 1942 года наступило время третьего последнего наступления на Севастополь. События сменялись, как в калейдоскопе. Казалось, небо, земля, море слились в единую кровавую кашу. Круглосуточная канонада, постоянные бомбардировки, кругом смерть. Убитых хоронили на улицах, под стволами деревьев и около тропинок, а то и в воронках. Старуха с косой торжествовала, пожиная страшную жатву на земле многострадального Севастополя, который держался, держался, держался.

Мои близкие в силу возможностей участвовали в обороне Севастополя. Например, Наталья Николаевна Тимохина, супруга брата отца, осталась на Максимовой даче и работала в медицинских учреждениях, расквартированных на ней, была контужена. Другой родственник предлагал нам эвакуироваться на подводной лодке из Севастополя, но мама категорически отказалась.

3 июля 1942 года. Уставшие, измученные, полуголодные, потерявшие счет времени, мы прятались в центре Севастополя под люком канализации. Более безопасного места в городе уже не было. Вдруг раздался металлический стук в крышку, и послышался мужской голос на немецком языке: «Русс, шнель, шнель!». Люк сдвинулся и мы вышли на поверхность. Мы - это около 20 человек разных возрастов. Я впервые увидела живых немцев, они стояли с закатанными рукавами, мундиры серо-зеленые, и на каждой пуговице - ёлочные игрушки бумажные, блестящие, плоские домики, петушки, зайчики, как ордена...

Выползших из колодца людей немцы тут же делили на «юде» и остальных, которых отталкивали в сторону. Потом их отпустили домой. Так мы снова оказались в родном обиталище, но началась другая жизнь. Мимо нашего дома в те дни огромной вереницей с раннего утра и до темноты шли советские военнопленные. Один из лагерей для них был оборудован в бывшем Гидроотделе ЧФ. Забор из бута, внутри вышки с пулеметами. В эти у нас дома появился мой несчастный отец. Во время тяжелых боев на Мекензевых горах, он был контужен и в силу немощи своей, а также наличия трех детей отправлен в Севастополь. Отец в одном исподнем переплыл севастопольскую бухту, чуть не утонул. До конца жизни он патологически боялся воды, и, живя у моря, ни разу в нем не купался. Мы прятали его сначала на чердаке дома, а потом в землянках. Но долго так продолжаться не могло. Мама обратилась в концлагерь к переводчику Борису. Тот помог справить документ о болезни отца туберкулезом. После этого он работал садовником в совхозе Софьи Перовской. Но это впереди…

А тогда колонны военнопленных с Херсонесского полуострова шли в пыли, и смотреть на них было страшно, почти все изможденные, голодные, черные…Примерно через 5-9 дней дети стали приходить в Гидроотдел. В проломе стены и через колючую проволоку мы бросали измученным защитникам Севастополя бутылки с водой, картошку, капусту, огурцы, куски домашнего хлеба… Подбирали записки, которые находили около забора. В них были указаны имена, отчества, годы рождения узников. Немцы разрешали пока забирать военнопленного, если два человека подтверждали его родственные связи с заявителем. Мама брала двух соседок по улице и шла к коменданту лагеря Гидроотдел. Переводчик Борис лично сопровождал маму к коменданту и нам отдавали военнопленного. Глубокой ночью она отводила этого человека на городское кладбище по ул. Пожарова и прятала в одном из разоренных склепов. За два года оккупации Севастополя было спасено около 20 человек.

В июле 1942 года состоялась регистрация городского населения. Через нее прошла и наша семья. Начались принудительные изнуряющие работы. Маму отправили строить дороги. Но она продолжала попытки спасти людей в лагере. Переводчик Борис доставал аусвайсы, а ночью, взяв меня с собой для отвода глаз, мама шла на кладбище несла документы, одежду, продукты для тех, кто прятался в склепах. Жутко было. Если патруль задерживал нас, то мама со слезами на глазах причитала, что разыскивала дочку весь день и вот «нашла».

Когда немцы открыли в Севастополе школу, я пошла в первый класс. Учебное заведение находилось недалеко от 14-й школы. Директором был немец, а учителя русские. Проходя мимо концлагеря Гидроотдел порой видела, как шевелится земля под засыпанными воронками. В них хоронили умерших военнопленных. Видимо, некоторых ребят прикапывали заживо. Особенно много их умирало в июле-августе 1942 года. В лагере зверствовали желудочно-кишечные заболевания, в отсутствие квалифицированной медицинской помощи свирепствовала гангрена, пищевые отравления… Сегодня на этом месте находится троллейбусное управление. И ни одного знака о трагедии.

Занятия в школе старались проводить до бомбежки. Как только советские самолеты появлялись над Севастополем, мы разбегались по домам, а вот артобстрелы не останавливали занятия. Впрочем, училась я месяца три и особых впечатлений не испытывала. Ходила в школу через весь город, лежащий в руинах. Это, пожалуй, одно из главных воспоминаний школьного периода жизни. Севастополь, как солдат на поле боя, павший лицом к врагу, лежал у моих ног. Говорят, человек так устроен, что может привыкнуть к любым, или почти любым условиям проживания. Мы относились к категории «почти». А потому случаи были разные, вплоть до трагических. Однажды, к нам зашел крымский татарин в немецкой форме. Братик Толик сидел за столом и делал уроки. Вошедший потребовал от него написать фамилию Сулейманов. Тот сделал это, приведя татарина в неистовство. Он заорал, чтобы это было сделано не на русском, а на татарском языке, которого мальчик не знал. Тогда татарин вытащил его, забившегося от страха под стол, и приказал встать на колени, вытащил из ножен длинный кинжал, намереваясь отрубить ребенку голову.

В это время мама стояла на плите и белила стену. Она прыгнула на татарина сверху и сбила с ног. Воспользовавшись минутным замешательством, мы связали его по рукам и ногам. Мама опрометью бросилась в концлагерь к Борису за помощью. Скоро в наш дом прибыл конвой и Сулейманова увели. Тот с надрывом кричал, что мы семья партизан. Больше мы его не видели. Но калитку более открытой не держали, замкнув ее на прочный крючок.

В 1943 г. наша семья потеряла младшего Олежку. Ему исполнилось всего 6 лет. Многие севастопольцы в оккупации завели огороды, чтобы прокормиться. Также сделали и мы. В наш огородик попал снаряд, но не разорвался. Четверо ребят собрались вокруг него и стали стучать по корпусу. Произошел взрыв, никто не уцелел.

С началом 1944 года участились бомбардировки Севастополя советской авиацией. Теперь мы прятались в нехитрых окопчиках уже от наших снарядов и бомб. Каждый день мы с подружкой наблюдали, как из лагеря Гидроотдел военнопленные выносили на носилках погибших и умирающих, сбрасывая их в воронки. Это было все тоже место в районе современного депо имени Круподерова. Сколько там мальчишек лежит?... Местные осторожно меж собой переговаривались, что во время строительства учреждения из ковша экскаватора порой сыпались кости.

В последние годы оккупации Севастополя к нам не раз приходил разведчик разведуправления ЧФ Ф.Ф. Волончук. Не раз ночевал у нас. Нет смысла заострять внимание на том, что вся наша семья Тимохиных была бы расстреляна СД, получи они информацию.

С приближением Красной армии, немцы все более теряли к нам интерес. Я и подружки перестали ходить в школу окончательно. И вот что стало разительно заметно. Перед нами были далеко не немцы 1942 г. Но надежды безопасно дожить до прихода наших не оправдались. Впереди было жестокое испытание.

7 мая 1944 года немцы собрали всех жителей горы Матюшенко, построили и дали 15-20 минут на сборы, разрешив взять в одни руки не более 10 кг имущества и продуктов. Никаких объяснений, указаний, и даже требований озвучено не было. Построив колонну, нас как стадо погнали на улицу Лазаревскую, где находилась школа № 16. Оказалось, это место сбора всех жителей. Оно было опутано колючей проволокой, стояли вышки с пулеметами. Вскоре к воротам школы стали подходить автомобили. В них грузили жителей и отвозили на берег Южной бухты, где стояли самоходные баржи. Причем гражданское население оставляли на верхней палубе, а на нижней находились немцы с различными грузами. Было приказано, как появятся советские самолеты, энергично махать белыми платками, обозначая свое присутствие на плавсредстве. Мирное население бомбить не будут. … Данные надежды не оправдались. Об этом расскажут оставшиеся в живых севастопольцы, вернувшиеся из плена.


Вскоре в школе нас осталось около 40 человек. Подошли две машины. В небе появились два советских самолета с явным намерением атаковать наземные цели. Немцы привычно заняли места в укрытиях, а мы разбежались. Благо ворота были брошены открытыми. Немцы кричали вслед, приказывали вернуться, но напрасно. Страх придавал силы, и мы неслись не чувствуя ног с горы к вокзалу. Кругом гремели взрывы, густой воздух рвал легкие, глаза слезились от едкого запаха взрывчатки, свистели осколки. Но мы дети знали: раз свистят, то уже не наши. Наш осколок или пуля настигнет каждого беззвучно.

Вдруг сквозь страшный грохот услышали женский голос. Нас звали в тоннель, который сохранился на спуске горы еще со времен крымской войны. Там прятались жители Корабельной стороны. Встречали радушно, и вскоре мы расположились на ночлег. А наверху продолжало грохотать, реветь, выть. Наступило утро 9 мая 1944 года. Неожиданно мы увидели перед собой группу наших разведчиков, которыми командовали два офицера. Их интересовало расположение немцев. Братик Толя вызвался показать, где находятся позиции фашистов. И здесь произошла трагедия. Один из офицеров был убит немцем, схоронившимся за каменным выступом. Все, от мала до велика, плакали. Мы так ждали эти годы своих, и вот… Когда канонада удалилась в сторону Херсонесского полуострова, через разрушенный ж/д вокзал, выжженный Исторический бульвар мы перебрались домой. Врезалось в память, как на одной из тропинок увидела распластавшегося убитого немца, продолжавшего крепко держать мертвого петуха.

Дорогами, по которым знойным летом 1942 года вели наших военнопленных, теперь шли немцы. Часть их разместили в том же Гидроотделе. Содержали хорошо, давали белый хлеб, лечили, показывали кино, водили расчищать улицу Пирогова. А у нас скрипели зубы, когда поминали ребят, закопанных поодаль.

Литературная запись А. Чикина,члена союза писателей РФ