Поля, отмеченные звездочкой (*), обязательны к заполнению
Notice: Undefined property: Review::$form in /home/www/memory/modules/review/tpl/review.tpl on line 301

Шукалова Тамара Николаевна

«Остаться в живых означало победить!»

Статус – житель блокадного Ленинграда. Жила по адресу: Ленинград, набережная реки Мойки, дом 10, квартира 17 – в золотом треугольнике, как сейчас говорят, а тогда – в бомбовом эпицентре, в артснарядовом аду.

Я была почти храбра, я укрощала блокаду булатной сталью, как танки, катюши, самолеты-авиакобры. Я не терзала маму и не просила хлеба. И даже Пулковская высота, Воронья гора, не была для меня пугалом. После обстрела с Вороньей горы мы вместе с подругой собирали осколки на Дворцовой площади. А туда нос нельзя было показывать, не то что собирать осколки. Мое эхо из тех далеких дней, долети до всех; человечество, не допусти того, что пережили мы. Я пишу только для того, чтобы не было войны. Хочется, конечно, в прошлое без страха заглянуть, но разве может ленинградка та забыть ту адовую жуть? Девочка из булатной стали Войну я встретила под Ленинградом. Дача. Станция Всеволожская, жаркое лето, рожь, пшеница в рост. Приближался сенокос, поспевала земляника. У соседей кричал патефон: «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над мостовой, крутится, вертится, хочет упасть…» На мне был сарафан из ситца, голубой, как небо. Где-то пела птичка, рядом спела черная смородина, голубился цветочек льна, синел василек, цвел куст красных роз и летало множество стрекоз. Бог грозы Перун, должно быть, подумывал: «Надо бы полить картошку». На ладошку села божья коровка, на нос – махаон, зеленый кузнечик прыгал в танце, как кенгуру. Он еще не знал, что уже шла война. Вдруг в небе появился самолет с немецкой свастикой. Он летел так низко, что мне показалось, что немецкий ас смотрит прямо на нас. А мы были лишь вдвоем: мой дед и я, тоненькая ручка – дедушкина внучка. Мы считали черные закорючки, прикрыв глаза от солнца. Их было много. Они держали курс на Ленинград. На мою улицу Мойку, на мой Летний сад. Мы еще не знали, что немцы уже бомбили города, что скоро будет оборона Ленинграда. Дед держал меня за ручку, и булатная сталь потекла с потоком крови от деда к внучке. Началась блокада, все суровее сдвигались мои брови, в моих сосудах осталась только сталь булатная, она у нас в роду. Мой дядя майор Владимир Семенишин, летчик бомбовой авиации стал Героем Советского Союза. Его брат Константин Семенишин защищал Ленинград, штурмовал Берлин. Моя мама Олимпиада Семенишина строила самолеты в блокадном Ленинграде. У врага было задание стереть город с лица земли. Но Геринги не учли, что за город сражались Шукаловы, Семенишины: Владимир, Надежда, Константин, Григорий, Олимпиада и маленькая Тамара…

Моя молитва

Моя молитва: не нужна уж больше миру жуть. Мой город, моя улица, мой дом, мой двор, мои сверстники. Мойка – улочка моя! Сколько связано с тобой! Птицы, птицы, вам вслед хочу кричать: здесь осталась та печаль, здесь остался след тех военных лет...

Театральный ансамбль, лебединая песня Росси, а в 41-м мы входили в блокадную осень. Как же так – начался артобстрелов такт, падали скошенные бомбовым огнем дома, слезами падала с искалеченных деревьев листва. Немецкая авиация неистово бомбила город. Одна из бомб упала и на мой дом. Бом – нет дома, нет мостовой. Бомба вывернула булыжники петровской эпохи, на этом месте зияла воронка, после реставрации новые булыжники положили по-новому. Виден раствор, раньше его не было. В 1944-м победный фейерверк салютовал над Невой! Но остался след войны на улице моей, на Мойке, самой моей родной улице. Птицы, птицы, я вам расскажу, как до войны мы играли в русскую лапту. Играли взахлеб, играли до розовых щек, до мокрых волос на лбу. Порой счастливой были залиты дворы-колодцы. А потом, потом на фронт ушли ребята-добровольцы. Из глаз, от слез слипшихся, скатилась слеза по тем дворам, по тем погибшим. Город потерял миллион – это на века стон. Птицы, птицы, вы испейте водицы той, наполненной счастливой порой. Этим обретете силу и расскажете всему миру, что в довоенных дворах играя, не ведали дети страха. До надрыва сердце чтоб болело, чтоб стонала ваша грудь, громко прокричите: «Не нужна уж больше миру жуть!»

Дедушка Григорий

Мы не падали духом никогда. Даже штабеля-колодцы из трупов не свели нас с ума. …По улочкам моим родным теперь одна хожу… Ноги в подкос, в глазах много слез, сердце стучит в надрыв. Я слышу артснарядов взрывы. Бомб, летящих на меня, свист. Мое сердце стучит сильнее нужного, оно той войной натружено. Оно дрожит, оно в прошлое бежит. Оно бедное, оно бледное. Оно просто упало к ногам тротуара моей Мойки, как когда-то упала бомба на мой дом. Не стучи, мое сердце, сильней. Ну не делай же мою застаревшую боль больней… Потом оно, как Медный всадник, вздыбь… …На детских саночках длинный и легкий такой дед мой лежит родной. Он лежит и почему-то молчит. Простыня белая еще сильнее лицо бледнит. Он умирал гордо! Не просил ни воды, ни хлеба… Он так и не узнал, что его младший сын стал героем неба. Санок полозья скрипят, до кладбища путь долог. Тетя держит санок поводок. Вот ступила моя детская ножка на землю ту, где белый снег падает в тишину. Вокруг штабеля, штабеля одни. Ни венка, ни цветка, ни причитания. Вот рядом и наша колодцем поленница. Скоро ее заполнят до верха дедом моим и дедом чужим. Ну, сколько же надо тонн жил? Ну, зачем же в моем городе в сорок первом и сорок втором людей погиб миллион? Всю жизнь мою в сердце моем блокадный стон похорон. Блокадный, детских ножек моих марш похорон.

Кошачья лапка

Подруги мои милые, Камилла, Мила, Ада, ваши дни уже были сочтены. Мы еще не знали, что попали в ад. Продуктовые склады имени Бадаева сгорели, и мы почернели вместе с ними. В дело пошло молоко из сои, чердачные кошки, сапожный клей (его мама меняла на вещи). Летом в скверах появлялись лебеда и почки, из них пекли лепешечки. Я выжила. Мы жили на Мойке, на пятом этаже, в доме с парадным и черным ходом. В доме на чердаке жили чердачные кошки. Мы их съели, мне говорили, что варят кролика. Уже ни кошечек, ни пшена, от студня из клея болела печень, перед глазами от голода кружат мушки, сидишь и ждет, что ровно в семь прилетит и начнет бомбить фашистский шмель. В один из таких вечеров к нам пришла тетя Катя, Екатерина Петровна Балакирева, двоюродная мамина сестра. Она открыла свою дамскую сумочку и достала оттуда… кошачью лапку. Тетя Катя была как в бреду, показывая нам эту лапку, она победно сказала: «Выживу! Не пропаду!» А есть-то в лапке было нечего: коготки да шерсть. Дед пошел проводить тетю Катю до двери, закричал: «Вернись! Пропадешь!» Но она ушла в ночь под свист летящих бомб. И ведь они все выжили: и она, и ее дочь Тата, и ее мама. Для них не пришлось долбить лопатой мерзлую землю...

Снаряды и осколки влетали к нам в окна. Падающие бомбы рушили соседние здания, а мы оставались дома – на жилах, на характере. Сейчас даже от воспоминаний мне хочется упасть в обморок, а тогда мы сидели и слушали ужасающий свист падающих бомб. Как броней каждый раз прикрывало слово «Мимо!». Свистов я тогда не считала, особенно много бомб падало на 7 ноября. Они приземлялись почти у нашего порога. «Мимо!» – шептала мама, эти слова спасали и отвлекали меня. Снова свист и снова шепот: «Мимо!»

Подарок на день рожденья

Минула голодная зима 1942 года. Не знаю, как мы пережили ее – совсем без продуктов и даже без чая. 2 апреля мы отмечали мой день рожденья. В этот день мама накрыла стол и положила на него два кусочка хлеба, таких маленьких и тоненьких, что хоть прожектором освещай. Мама решилась на невозможное, пододвинула свой хлебушек ко мне и празднично сказала: «Это – тебе… Сегодня тебе полагается подарок». У нее не дрогнула рука, не скатилась слеза по впалой щеке, ее большие зеленые глаза улыбались мне. Где-то рядом разорвался снаряд. Я передвинула хлеб назад и сказала: «Апрелей в мирные годы будет много, а ты у меня одна… Точка». Вскоре маму положили в «стационар» с диагнозом «истощение». Я осталась одна. …

К булочной бежала Шукалова Тамара, и крепче крепкого сжимала в своем кулачке хлебные карточки те. Но булок не было ни той, ни другой зимой. С крошечкой хлеба она возвращалась домой. Опять бежала по лестнице винтовой на пятый свой, откуда был виден Исаакий и Петропавловки шпиль – с ними она жила. Хлебные карточки нельзя было терять. Это значило – жизнь потерять, то есть с голоду умереть. Ленинградцы не сдаются Люди умирали семьями, если теряли хлебные карточки. Поэтому мама всегда говорила: «Береги их пуще глаз! А хлеб дели на три». И я проявляла характер – делила сто граммов хлеба на три части. Потому что остаться в живых означало победить. Это было дело чести доказать немцам, что мы не сдадимся ни при каких обстоятельствах. История мировых войн человечества не знала примера, равного блокаде Ленинграда. Однажды ночью, не умолкая, загудели тяжелые орудия батарей Ораниенбаума, фортов Кронштадта, Красной Горки, Серой лошади, кораблей Балтийского флота. В районе Ропши соединились 2-я и 42-я армии. Мне больше не снились салюты и фейерверки. Сейчас орудия салютуют наяву. В моем городе по весне цветут липы и каштаны, а я в Норильске вспоминаю, что говорила мне мама: «Мы – Шукаловы, мы – Семенишины, Тамары, Олимпиады, Константины и Гриши, мы сталью вышиты…» …

Улица

Мойка, липы, каштаны, сирень. Я из жуткого прошлого, я ваша трагедийная тень. Мой Ленинград и война, улочки мои и дома, моя Моечка и моя Нева… Я знаю, что вы не забыли меня. Свое прошлое как драгоценность храню и тебе, Ленинград, безграничное мужество, безграничную стойкость ленинградцев в наследство дарю. Я не ношу свою награду – знак «Жителю блокадного Ленинграда». Когда я сжимаю ее в своем кулачке, как те хлебные карточки – хлебной крошечкой слеза по щеке… У меня нет ничего дороже.